— Сергей, мы знакомы давно и дружим давно. Поэтому и в интервью будем на ты. Ты известный и очень талантливый поэт, автор многочисленных публикаций и книг, и врач, доктор медицинских наук. Как удается совмещать?..

— Спасибо, Женя, за добрые слова. Действительно, избытком свободного времени я похвастаться не могу. Одна только преподавательская работа — и в Воронежском государственном медицинском университете, и в Воронежской государственной академии спорта — это целая жизнь… Но как кто-то верно заметил, дисциплина — это не ограничение свободы дейстий, это избавление от лишнего. Что касается меня, то жизнь сама расставила необходимые приоритеты, и все случайное ушло… И каких-то сверхусилий не понадобилось. А потом — втягиваешься, принимаешь предложенный темпоритм, стремишься соответствовать… И спустя определенное время при вынужденных паузах тебе начинает всего этого ощутимо не хватать… Возможно, и в самом деле выходить из этого круга психологически рискованно и даже физически опасно… Вспоминается, что в последние годы своей жизни Вадим Козин, многолетний магаданский житель, категорически отвергал заманчивые предложения о переезде в Москву, объясняя это тем, что вне своего сложившегося хода вещей он быстро погибнет…

— Расскажи о своей семье. Если не ошибаюсь, твой отец тоже был писателем…

— Мой отец, Виктор Михайлович Попов, был писателем-самоучкой. Не в том смысле, что он самонадеянно стремился постичь азы мастерства вне контекста мировой культуры. А в том — что вживую учить его сочинительству попросту было некому. По крайней мере, в детстве и юности. Школа-восьмилетка в степной глубинке могла привить любовь и интерес к отечественной словесности. Но дать широкие литературные знания возможности не имела. Северо-уральский лесхоз, где трудился среднетехнически образованный подросток, очень подходил для изучения, как тогда говорили, жизни. Но не основ писательского труда. Послевоенный стройбат — тоже отнюдь не филфак. Да и лесотехнический вуз — вещь в профессиональном плане далекая…
Однако самое значимое все настойчивее заявляло о себе вопреки обстоятельствам. Он писал, переписывал, ходил по редакциям, пикировался в лито… Но бог его знает, чем бы все это закончилось, если бы не Всесоюзное совещание молодых писателей 1959 года в Малеевке. Там на семинарских штудиях и меж ними ему выпало общаться с Юрием Казаковым и Виктором Астафьевым… Многие из тех семинаристов определили черты русской литературы второй половины двадцатого века.
Но самой большой удачей на совещании стала встреча с Гавриилом Троепольским, одним из его тамошних творческих руководителей. Он и сам прошел путь такого же писателя-самоучки, а потому хорошо понимал трудности молодого коллеги. Понимал и помогал их преодолевать. И на том литературном форуме, и в течение всей остальной своей жизни.
Сочинения отца были очень разными. Да, время их формировало, отражалось в них, определяло их пафос. Но ему удалось создать свой многомерный мир, где с историческим беллетризованным «Циклоном» соседствовала лирическая миниатюра «Песня Манси», с проблемно-производственным «Железом из земли» уживалась светлая мелодраматическая «Дворняжка», с сурово-приземленными «Встречными поездами» соседствовала психологическая новелла «Не продается». А один из последних его рассказов — «Вишневый сок» — заслуживает неоднократного перечитывания. Столько в нем языковой свежести, безрасчетного порыва, эмоционального электричества!..
Отца знали многие. Во-первых, потому что он прожил в столице Цетрального Черноземья почти всю свою сознательную жизнь. Во-вторых, потому что его работа всегда была связана с живым общением. Будь то воронежский корпункт газеты «Гудок» или отдаленные подразделения «живой защиты» Юго-Восточной железной дороги, редакция журнала «Подъем» или разношерстная писательская братия. И, в-третьих — и это, наверное, главное — потому что он сам был неизменно заряжен на общение. Ему — что теперь встретишь нечасто — были интересны люди. Причем самые разные. Он искренне, порой прямо-таки по-детски радовался узнаванию, загорался, раскрывался… За что нередко расплачивался жестоким разочарованием. Впрочем, неласковый этот опыт его мало воспитывал. Он по-прежнему хотел разглядеть в человеке весь его позитив и по-прежнему не боялся обмануться…
Одной из важнейших задач, которую стремился решить отец, будучи руководителем региональной писательской организации, — это достижение и охранение внутренней гармонии сочинительского цеха, противодействие избыточной и деструктивной напряженности в профессиональной среде, формирование эмоционального климата, чреватого творческими прорывами… Конечно, баланс интересов и амбиций достигался вовсе не всегда… Но отцовские усилия, пусть и опосредовано, но работали на освоение литераторами новых художественных рубежей. И это вносило свой вклад и в поддержание реноме профессии, в манкую ауру общественного внимания, окружавшую события литературной жизни… Трудно поверить, что 25 ноября 2026 года буду отмечать столетие со дня рождения отца.
Рубеж осени и зимы — для меня теперь время родительское… 4 декабря 2025 года исполнилось пять лет со дня смерти моей мамы, Валентины Павловны Поповой. Ее раннее детство — это Грязи, Мичуринск, Воронеж… Но в школу она пошла уже в эвакуации — на станции Инская под Новосибирском. Мой дед трудился там главным инженером завода, работавшим на оборонку…
Литературу в старших классах вел учитель из Ленинграда, неизвестно как оказавшийся в Сибири. Можно только гадать и догадываться… Преподавал он так, что Валя, в ту пору — Морозова, вечерами штудировала классику, выписывала из доступных журналов понравившиеся стихи, следила за книжными новинками… В начале пятидесятых она прочитала громко прозвучавшую тогда «Открытую книгу» Вениамина Каверина и бесповоротно решила стать микробиологом.
Она вернулась в Воронеж, окончила медицинский, поступила в аспирантуру. Конечно же, при кафедре микробиологии… В середине шестидесятых молодого педагога направили на учебу в Центральный институт усовершенствования врачей. И там ей суждено было встретиться с живым прототипом главной героини… Курсами повышения квалификации руководила Зинаида Ермольева — та самая, впервые в стране получившая пенициллин — спаситель тысяч и тысяч во время Великой Отечественной… Нужно сказать, что общение руководителя и курсантов было весьма неформальным. Ермольева водила их по театрам, выставкам, кинопоказам… А ближе к финалу обучения произошло и вовсе удивительное. Ермольева привела всю учебную группу на семидесятилетний юбилей Льва Зильбера — блестящего вирусолога, ловеласа, сидельца… В двадцатых-тридцатых они были женаты. Но и после развода она раз за разом прилагала неимоверные усилия по вызволению Зильбера из очередного заключения…
Вечер произвел неизгладимое впечатление. Святослав Рихтер, музицирующий на расстоянии вытянутой руки!.. Но самое знаменательное — встреча с Вениамином Кавериным, оказавшимся родным братом юбиляра. Правда, о том, какую роль сыграла его трилогия в жизни тогда уже моей мамы, сообщить именитому сочинителю скромная курсантка не решилась… Это произошло много позже. В Доме творчества писателей в Дубултах, где я с родителями коротал лето. Там мама решительно шагнула навстречу старому, с трудом шествующему из столовой писателю, и рассказала все… Автор и поклонница долго разговаривали, а на память осталась книжка с дарственной надписью. Она и сейчас на домашней полке…
А еще позже — на старте девяностых, когда незабвенный Николай Шипилов извлек из необозримого самотека и напечатал в «Литературной учебе» мои стихи — мы сидели за его столом в редакционной высотке на Новодмитровской и выясняли, могли бы они пересечься с моей мамой в новосибирских окрестностях на излете пятидесятых… Мир, ведь, тесен. А потом он пел свою знаменитую «Никого не пощадила эта осень…». В 2020 году осень мою маму пощадила. Но следом наступила зима…

— О твоей поэзии написано множество статей. Скоро выйдет и книга о тебе в нашем издательстве «Вест-Консалтинг», с которым ты сотрудничаешь более 20 лет. А вот о твоей врачебной работе нашим читателям известно меньше. Расскажи о ней, хотя бы вкратце!

— Я окончил Воронежский государственный медицинский — тогда еще — институт. Это было давно, в 1985 году. Меня распределили в систему железнодорожной медицины. По ленинскому еще указу она была отделена — это и по нынешний день так — от общегосударственного здравохранения. И я совсем было собрался ехать к месту будущей своей работы — в Липецкую область на станцию Лев Толстой — это прежнее Астапово, где классику суждено было провести свои последние земные дни. Но Дорожной больнице Юго-Восточной железной дороги срочно потребовался врач в пульмонологическое отделение, и планы руководства изменились… После трехлетнего врачевания бронхолегочных больных я окончил клиническую ординатуру и занялся новым по тем временам делом — ультразвуковой диагностикой. Приходилось многому учиться, время от времени стажироваться за рубежом… Кстати, одна из таких поездок подарила мне интереснейшие встречи и беседы с Сергеем Сергеевичем Аверинцевым, который преподавал тогда в Институте славистики Венского университета. Аверинцев много говорил о Вячеславе Иванове. Он очень был Сергею Сергеевичу интересен. Аверинцев дружил с его сыном, который жил в римском отцовском доме, и не раз ездил к тому в гости. Дом этот расположен очень красиво, на холме. Аверинцев любил бывать там не только из-за возможности поработать с рукописным наследием Иванова, но и ощутить ауру того места, где все это писалось. Кстати, в это время — самое начало двухтысячных — в Питере вышла книга Аверинцева о Вячеславе Иванове «Скворечниц вольный гражданин…».
Рассказывал Сергей Сергеевич — а точнее — сообщал — о своей работе над комментариями к библейским текстам. Сетовал на то, что уже написанное в свою очередь требует пояснений. И объем работы растет как снежный ком… Хотелось подробностей. Но чувствовалось, что эта тема для него очень личная и настойчивые расспросы здесь неуместны.
Говорил, что в новейшей русской поэзии не ориентируется. Лукавил, конечно. Ведь приглашал выступать в Институт славистики Венского университета, где профессорствовал, Ольгу Седакову, например. А к книжке Бахыта Кенжеева предисловие писал… Но констатировал, что он вне литературной текучки, о чем нисколько не сожалеет. Вот букинистические магазины — это его. Там можно выкопать много нежданного и редкостного. И действительно, пока я провожал Аверинцева до его дома, что был в двух шагах от университета, Сергей Сергеевич несколько раз «заныривал» в какие-то невзрачные подвальчики, до потолков набитые разнокалиберными книжицами…
Так что не только медицинским опытом обогащался я вдали от родных пенатов… Много воды уже утекло, но и по сю пору практическую медицину не оставляю — принимаю пациентов в крупнейшем региональном консультативно-диагностическом центре.

— Ты печатаешься в престижных журналах — «Новый мир», «Дружба народов», «Подъем», «Интерпоэзия», «Дети Ра» и во многих других. А помнишь свою первую публикацию? Где она состоялась?

— Моя первая публикация — это стихотворение в воронежской областной молодежной газете «Молодой коммунар». Это случилось в 1977 году — я был в ту пору дерзким пятнадцатилетним стихотворцем. И произошло это с подачи поэта Станислава Никулина, многолетнего заведующего отделом поэзии журнала «Подъем». Чем-то ему мои сочинения приглянулись… Впервые увидеть свои строки типографски отпечатанными — ни с чем не сравнимый праздник. Тем более, что на страницах этой газеты публиковались значимые для русской литературы мои земляки — и не столь давно до этого ушедший Алексей Прасолов, и здравствовавшие тогда Анатолий Жигулин и Владимир Гордейчев… На воронежском литературном небосклоне возникало немало яркого и запоминающегося. Колоритные фигуры, пронзительные строки… В 2014 году я выпустил книгу «Поговорим о наших мертвых… Взгляд на поэзию Воронежа второй половины ХХ века», где представлен мой вариант поэтической антологии того периода, краткие биографические справки, мемуарные эссе, фотографии. Ее читали и горячо обсуждали — живы еще были многие из причастных…

— Что для тебя поэзия? Дай определение.

— Поэзия — это нечто сродни понятию поля в физике. Влияние поля — магнитного, например — отчетливо ощутимо. Его свойства многократно и подробно описаны. Но разве кто-то определил, что это такое в своей первооснове? Наличие и качества его несомненны, но природа происхождения недоступна. Подозреваю, что, возможно, это и есть важнейшее условие его существования… Понятно, что влияние явления можно какими-то способами корректировать. Но отменить или переиначить не получится. Симптоматично, что Эйнштейн, многие годы работавший над единой теорией поля, так и не смог результативно завершить начатое. Наверное, неспроста…

— Кого ты считаешь своими учителями в поэзии?

— Когда-то в отрочестве у меня было такое обыкновение — брать сочинения интересного мне поэта — желательно, в максимально большом объеме — и с раннего вечера до глубокой ночи читать только его. Одному автору посвящался всего лишь один день, но художественная атмосфера каждого ощущалась в значительной мере… И складывалась своя картина отечественной поэзии — достаточно многомерная, не сконцентрированная на каком-то одном из ее сегментов. Конечно, такая метода освоения культурного пространства весьма сомнительна, но со мной дело обстояло именно так… И вероятно, в том числе и поэтому какого-то личного безальтернативного поэтического пантеона не сформировалось. Разумеется в общем гуле чьи-то голоса слышались явственней и были важнее, но все течет, все меняется… А о незыблемых величинах говорить просто неловко — я в этом плане не оригинален. Так что, наверное, правильнее обойтись без имен…

— В чем смысл жизни?

— Не терять ее полноты и времени. Чем меньше времени остается, тем большую радость доставляет всякое сделанное дело, всякий желанный отклик, всякая рукотворная веха… Разумеется, нужно благодарить Бога за то, что и ко всем другим мирским радостям ты доныне восприимчив. Но лишь верность важнейшему — и есть твое оправдание.