Гвозди номера № 7 (253), 2026 г.

Второе издание книги — это знак качества: читают, стало быть. Раскупили первый тираж — и кому-то не хватило. Выходит, спрос превышает предложение, что в наше время просто поразительно: пока одни мучаются, пытаясь донести до читателя свои произведения, другие заказывают допечатку. Значит, хорошая книга. Надо брать.
Впрочем, краткий экономический экспресс-анализ не отражает достоинств сборника. Чтобы оценить его содержание, нужно присмотреться к форме: что же такое «литературный портрет» и почему за кажущейся легкостью прочтения мы зачастую не видим специфики жанра. Да, я это уже писала в рецензии на первое издание. Но поскольку его разобрали, думаю, не грех и повторить.
Поэтому напоминаю: понятие «литературный портрет» часто путают с описанием персонажа в художественном тексте, хотя на самом деле это самостоятельный жанр литературной критики. Если говорить по-простому, то литературный портрет — это очерк про известного человека (писателя там или художника). Обычно он пишется после разговора с этим самым человеком или опирается на чьи-то воспоминания о нем. Главная цель автора — нарисовать живой образ героя со всех сторон: как он выглядит, чем дышит и что создает. В итоге должно получиться не сухое жизнеописание, а история, передающая суть и главный смысл жизни этого человека, например, за какой-то важный период. Короче говоря, нужно красиво упаковать чью-то жизнь, желательно выбрав момент поэффектнее, чтобы все ахнули. Получается ли это у автора? Конечно, иначе не было бы второго издания! За примерами далеко ходить не нужно — вот так Вячеслав Харченко пишет о поэте Бахыте Кенжееве, выступавшем на Волошинском фестивале в Коктебеле: «Когда он читал, то казалось, что вся его эмиграция — это дурацкая ошибка, блажь, чушь. Вот где ты есть, вот где ты нужен, вот где ты живешь по-настоящему, вот где твои настоящие читатели. Они сейчас возьмут тебя на руки, вы купите пару бутылочек розового вина "Монте Руж" и после окончания вечера пойдете к морю, слушать море и чаек, купаться, радоваться, петь, читать стихи. И Кенжеев будет читать стихи, возможно, даже не свои, чужие, великих поэтов прошлого, и мы будем читать стихи, а самое главное — Кенжеев без какой-либо позы гениальности будет слушать стихи молодых поэтов, а еще, самое главное, не давать им оценки, потому что акын не может давать оценок, он не критик, он философ, а философу, что стихи, что море, что Коктебель, что сияющая бездна, что ночная набережная — все едино». Перед нами — яркий образ, от которого веет летом, теплом и священной беззаботностью. Перед нами не просто набор черт, присущих человеку: нос такой-то, рост такой-то: автор объединяет физические данные, внутренний мир и творческий метод героя. Художник…
Вячеслав Харченко ставит себе задачу уловить главное настроение и высший смысл жизни персонажа, оттого и количество любимых им поэтов выходит далеко за рамки отдельно взятого литературного мероприятия. Все началось с идеи написать о старшем поколении волошинцев. Но замысел оказался коварен: по мере написания он вырвался из рамок статьи, превратившись в книгу. И автор сам не заметил, как повествование разрослось, охватив не только старшее поколение, но и всех, кто составляет его личный литературный мир — всех, кого он помнит и любит. Фестиваль стал лишь отправной точкой, а герои книги — это все дорогие автору поэты, прозаики и художники, независимо от того, пересекались ли их пути на этой земле. Если персонаж — поэт или художник из круга писателя — добро пожаловать в книгу!
Литературно-критический портрет предполагает двойную фокусировку: оценке подвергаются как творчество писателя, так и его личные качества. Иными словами, критик и эссеист рассматривает автора в двух ипостасях — как создателя произведений искусства и как обычного человека со своей судьбой. Так, очерк о детском писателе Елене Усачёвой — это короткая, динамичная история, которая начинается метким абзацем: «Где бы не появилась Лена Усачёва, за ней следуют дети. Если в советском литературоведении был раздел «Ленин и дети», то в российском литературоведении обязательно будет раздел «Лена и дети»».
Дальше — больше. Характер писательницы раскрывается в ярком эпизоде — писательница идет купаться в море, несмотря на штормовое предупреждение: «Я долго еще наблюдал с берега, как она каталась на волнах, взбиралась на самые высокие гребни и с диком восторгом сигала с них в глубины штормового Чёрного моря. Вот таких детских писателей вырастил Волошинский Коктебель!» Видно невооруженным глазом: чудесная женщина радуется жизни, бойкая, авантюрная жизнелюбка. С такой и дружить хочется, и в бурю покачаться на выскоих волнах. Неудивительно, что дети бегают за ней по пятам!..
А рассуждая о поэте Ольге Аникиной, автор выбирает академический, возвышенный стиль изложения: «Аникина дарит нам если не лекарство, то сострадание, хотя и не понимает, зачем это сострадание нужно и зачастую уходит, если не в неприятие мира, то в бесконечную череду главных вопросов к пространству. Это не богоборчество, а сомнения, это не отрицание, а легкая неуверенность человека, постоянно видящего, как все-таки устроен мир, этот реальный жестокий мир, мир повседневной действительности маленького современного человека». Эта женщина не будет купаться в бушующем прибое — опасно. Не-ра-цио-наль-но. Перед нами врач, аналитик, тонкий диагност. Здесь не забалуешься — о творчестве этой женщины нужно говорить серьезно, не забывая, что в словесном портрете не должно быть ничего случайного…
Главная черта стиля Харченко — это, пожалуй, самоирония. Он никогда не говорит о других плохо, предпочитая добродушно подтрунивать в первую очередь над самим собой. Замыкая длинную череду литературных портретов, под конец он помещает в книгу и отзыв на собственные стихи — для сопричастности к кругу близких людей. И, знаете, вписывается! От стихотворений веет приятным теплом:

Глагол «беседуем» (а не «говорим»!) создает ощущение неторопливой, задушевной беседы. А местоимение «мы» мгновенно вовлекает читателя в происходящее: мы переживаем полузабытое чувство уединения и полного погружения в настоящий момент вместе с лирическими героями. Стихотворение просто кричит, что перед нами — тот самый «миг абсолютной гармонии»: когда ты любишь и тебе хорошо, ты вдруг начинаешь видеть, какой мир на самом деле «истинный» и «чудесный». Наверное, ради этого и стоит жить на свете… Все начинается с простого — люди сидят, тихо беседуют вечером, — а заканчивается мыслью, что реальность преображается, если у тебя внутри горит этот самый «свет любви».
В дополнительных главах второго издания появляются портреты современных поэтов, известных и не очень. Вячеслав Харченко умеет создавать текст, в котором красочные описания сочетаются с глубоким психологизмом: он мастерски и в подробностях выписывает характеры, которые одновременно являются и типичными, и абсолютно самобытными. Например, такой предстает перед нами Анна Долгарева, чьи стихотворения тронули автора до глубины души: «Долгарева легко ведет разговор с высшими силами и не боится этого, что, видимо, является отличительной чертой ее стихов». Красиво сказано, правда? А как еще может высказаться человек, променявший суету мегаполиса на неспешный ритм южного города?.. Он довольно быстро понял, что жизнь нужно пить не залпом, а маленькими глотками, смакуя вкус и уделяя время созерцанию. Воспоминания именно этому и способствуют: обратившись к прошлому, писатель транслирует нам: жизнь гораздо короче, чем вы думаете. Вон уж сколько лет существует Волошинский фестиваль, и сколько воды утекло… Отношения с миром меняются — он словно замедляет свой бег, чтобы вечно спешащий человек смог разглядеть, сколько вокруг нас уникальных, талантливых людей, как прекрасна жизнь во всех ее оттенках и полутонах. И заново ощутить всю полноту чувств, которая не должна угасать с годами.