Гвозди номера № 3 (225), 2024 г.
Ян БРУШТЕЙН
СТАРЫЙ ТРАМВАЙ
Ян Бруштейн — поэт, прозаик, художник. Родился в 1947 году в Ленинграде. Юность прошла в Пятигорске. Служил в армии, воевал в 1968 году на Амуре. Работал журналистом, преподавал в вузе историю и теорию изобразительного искусства. Кандидат искусствоведения. Участвовал в создании негосударственного телевидения, возглавлял крупный региональный медиахолдинг. Стихи печатались в журналах «Знамя», «Юность», «Волга», «Дети Ра», «Дружба народов», «Зинзивер», в различных сборниках. Автор многих книг. Живопись и компьютерная графика были представлены на семи персональных выставках. Живет в Иванове.
* * *
Какие смешные катили трамваи
По улице полупустой,
И злые ветра до утра подвывали,
Просились ко мне на постой.
Так вышло, что самую малую меру
Пришлось мне спасать из огня…
И если я крикнул бы граду и миру —
Кто нынче услышит меня!
Мой дом, словно детский бумажный кораблик,
Летит без руля и ветрил,
Не знаю, кому приготовлены грабли —
Я снова на них наступил.
Так будет: о самом плохом забывая,
К стеклу прислонюсь я щекой,
И снова поеду на старом трамвае,
Махнув на прощанье рукой.
По улице полупустой,
И злые ветра до утра подвывали,
Просились ко мне на постой.
Так вышло, что самую малую меру
Пришлось мне спасать из огня…
И если я крикнул бы граду и миру —
Кто нынче услышит меня!
Мой дом, словно детский бумажный кораблик,
Летит без руля и ветрил,
Не знаю, кому приготовлены грабли —
Я снова на них наступил.
Так будет: о самом плохом забывая,
К стеклу прислонюсь я щекой,
И снова поеду на старом трамвае,
Махнув на прощанье рукой.
* * *
Ах, какие девочки были в Пятигорске!
Вишни да черешни я им всем дарил,
И волшебных семечек золотые горсти,
Но слова любовные я не говорил.
Там была глазастая, всех на свете застила,
Я ходил по струночке, я читал стихи…
Как же парня взрослого это угораздило —
Не дала дотронуться даже до руки.
Жизнь прошла, как не было, наши внуки взрослые,
Что же этой поросли рассказать о том,
Как с казачкой юной я гулял под звездами
И мечтал, что только с ней свой построю дом.
Вишни да черешни я им всем дарил,
И волшебных семечек золотые горсти,
Но слова любовные я не говорил.
Там была глазастая, всех на свете застила,
Я ходил по струночке, я читал стихи…
Как же парня взрослого это угораздило —
Не дала дотронуться даже до руки.
Жизнь прошла, как не было, наши внуки взрослые,
Что же этой поросли рассказать о том,
Как с казачкой юной я гулял под звездами
И мечтал, что только с ней свой построю дом.
* * *
И будет — утро зазвенит
И все навек переиначит,
И запоздалая удача
Крылом осенним осенит.
И будет час, как ночь вдвоем,
И тонкий лед затянет лужи,
И все, что было — было хуже,
И называлось ноябрем.
А я поверю, что не зря...
Не зря... не зря...
И буду молод,
И на меня обрушит город
Последний холод декабря.
Войду, как прежде, налегке,
Случится то, что день назначит,
И запоздалая удача
Крылом ударит по щеке.
И все навек переиначит,
И запоздалая удача
Крылом осенним осенит.
И будет час, как ночь вдвоем,
И тонкий лед затянет лужи,
И все, что было — было хуже,
И называлось ноябрем.
А я поверю, что не зря...
Не зря... не зря...
И буду молод,
И на меня обрушит город
Последний холод декабря.
Войду, как прежде, налегке,
Случится то, что день назначит,
И запоздалая удача
Крылом ударит по щеке.
* * *
Определители звонков, и блокираторы замков,
И пара дюжих дураков спасут ли от отстрела?
Смешно поэту одному — ведь он не нужен никому!
И не дрожит в пустом дому его больное тело.
Конечно, я все это вру, и тихий омут — не к добру.
Поэту страшно на ветру безвременья, забвенья.
Вопит и корчится душа, и пусть в кармане ни гроша,
Но слушает он, не дыша, как умирает время.
Прости, ведь я лукавлю, брат: он стал прославлен и богат,
На пальце — камень в сто карат, и отдыхает в Ницце...
Но по ночам, испив вина, он знает, в чем его вина,
Обрывки строк лишают сна, и бьется он, как птица.
Ты вспомни, клоун ли, пророк, на крик ли, или говорок,
У перекрестка всех дорог мелькни недужной тенью...
Вот так и жил бы без затей, не ожидая новостей,
Среди зверей, среди детей. Но нет ему спасенья!
И пара дюжих дураков спасут ли от отстрела?
Смешно поэту одному — ведь он не нужен никому!
И не дрожит в пустом дому его больное тело.
Конечно, я все это вру, и тихий омут — не к добру.
Поэту страшно на ветру безвременья, забвенья.
Вопит и корчится душа, и пусть в кармане ни гроша,
Но слушает он, не дыша, как умирает время.
Прости, ведь я лукавлю, брат: он стал прославлен и богат,
На пальце — камень в сто карат, и отдыхает в Ницце...
Но по ночам, испив вина, он знает, в чем его вина,
Обрывки строк лишают сна, и бьется он, как птица.
Ты вспомни, клоун ли, пророк, на крик ли, или говорок,
У перекрестка всех дорог мелькни недужной тенью...
Вот так и жил бы без затей, не ожидая новостей,
Среди зверей, среди детей. Но нет ему спасенья!