Литературные известия
Союз писателей XXI века
Издательство Евгения Степанова
«Вест-Консалтинг»
Подписаться  

Главная

Издатель

Редакционный совет

Общественный совет

Редакция

О газете

О нас пишут

Свежий номер

Гвозди номера

Архив номеров

Новости

Видео

Реклама

Авторы

Лауреаты

Книжная серия

Обсуждаем книгу

Распространение

Подписка

Реклама в газете «Литературные известия»

Магазин


       

Контактная информация:
Тел. 8 (495) 978 62 75
Сайт: www.litiz.ru
Главный редактор:
Е. В. Степанов




Гвозди номера № 1 (223), 2024 г.



ПРЕМЬЕРА РУБРИКИ


Мы открываем новую рубрику — «Книга в газете», где будем наиболее полно представлять готовящиеся в издательствах «Вест-Консалтинг» и «Издательство Евгения Степанова» новые сборники наших постоянных и самых известных авторов.
Сегодня мы публикуем (в сокращенном варианте) книгу стихов «Боль» замечательного поэта из Екатеринбурга Юрия Казарина. Эта книга выйдет в 2024 году.

Редакция газеты «Литературные известия»




Юрий КАЗАРИН


Юрий Казарин — поэт, прозаик, исследователь поэзии, языковед. Автор нескольких книг стихотворений и прозы. Стихи публиковались в периодике в России и за рубежом. Профессор, доктор филологических наук. Живет и работает в Екатеринбурге.



ИЗ ГОТОВЯЩЕЙСЯ В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ «ВЕСТ-КОНСАЛТИНГ» КНИГИ «БОЛЬ»
 
* * *

Ожиданье съедает жизнь. Устало
время. И отходит, отрывая луну,
как лицо, которого мало,
как воды в азиатском плену.
Не накопишь — как слово — слюну,
чтобы плюнуть в лицо конвоиру.
Дай одну покурить. Дай одну.

Я оставлю чинарик иному миру,
где мой ангел настроил струну
золотую, тугую, одну —
и ласкает плакучую лиру.



* * *

О, не буди меня у черного костра,
где пальчик золотой легко погладил ветку:
я света не видал, как ласточка во мне. С утра.
Дай сигаретку.

Дай темноты и дай огня —
темнее тьмы, светлее снега —
и сумерек мужская нега
не тронет мертвого меня.

Я обниму себя землей,
и мне легко остаться глиной,
пока сквозь небо, боже мой,
иду походкой тополиной.



* * *

Гр. Дашевскому

Не садись, улетая, на крышу,
не вжимайся в пуховую тьму:
чем тебя я услышу,
чем тебя обниму…

Говори, говори понемногу —
русских гласных колечки крути
и согласные сыпь на дорогу,
чтобы в божьей сияли горсти.

Только губы запомнило слово,
только в снег зарывается взгляд…
Чем увижу себя неживого,
чем увижу себя в снегопад.



* * *

Прорва без боли в тебе как равнина:
по-над обрывом стоим.
Сына отдам тебе. Сына.
Бездна, поговорим…

Сердце во тьму твою окунаю —
не умираю никак.
Жизнь неживая, иная
сердце сжимает в кулак.

Бездну сжимаю в горсти
и говорю: отпусти
сына…
И отвечает равнина:
нам по пути.



* * *

Мякоть твоей беды
дрогнула. И ледяную
наволочку с воды
теплая жизнь стянула.
И содрогнулась рябь:
ребра небесной ряби
освободили хлябь,
освободили хляби.
Спи в себя. Говори.
Плачь. Улыбайся. Вой.
Песенку в кровь сотри.
Медленной, горловой
болью на жизнь смотри…



* * *

Деревья гниют, и за час до восстанья
ростков своих нежных и произрастанья
из плоти своей вызывается плоть,
которая землю умеет всполоть
и встать над собою, убитым и мертвым,
сквозь небо свое, муравьями натертым,
сквозь кожу свою без червивых ветвей,
сквозь небо твое без лечебных червей,
где тянет зверушка медовое лыко
и плачет богами язык без языка —
и хлещет в лицо соловей…



* * *

Дыши и пой, пропащей музыки сестра:
пусть щели струн дрожат вдоль неба
и клавиши бегут с краюхой хлеба
из раскаленных пальцев, из костра
мелодии иной, мелодии словесной,
мелодии как Бог, или как дождь, отвесной,
и никому доселе неизвестной,
но ведомой тому, кто был немтырь с утра
и до утра.



* * *

Капель не портит, а портачит:
чужого Моцарта подначит,
твои слова переиначит —
млекопитающее плачет,
когда летает и поет
и с мокрой морды слезы пьет, —
и лапу луже подает,
и свет глубинный будет начат,
и пастью станет нежный рот,
или уста,
где глубина и высота.



* * *

Трагическая рамка у воды
уводит звезды в узкие ходы,
налево золотая, и направо
серебряная — женская держава,
упавшая из рухнувшей воды,
настигнутая белым водопадом
с любовью рядом.



* * *

Выгладь стенку золотистой мозолью —
пахнет смертью, мальчиком, мертвым и синим.
Пустота его ходит и плачет,
может, иисусову боль переиначит —
просто заплачет. Мальчик заплачет.
Просто весь мир переиначит —
и снова заплачет…



* * *

Дерево молчит тебе навстречу
или говорит,
я тебя за деревом не встречу:
слишком жарко в дереве горит,
слишком ярко, ясно, синеглазо,
что такой огонь не обойти:
ледяные кубики алмаза
принесешь в неведомой горсти.



* * *

Голос находит эхо —
чтобы его потерять —
и повториться в нем —
но далеко за смертью.



* * *

Лизнет себя соленая лыжня
и доберется до небесной тверди,
где вытянута детская возня:
возьми меня и отпусти меня,
смерть бытия и бытованье смерти…
Снежок себя погладит против шерсти
до мокрого с пружинками огня.



* * *

Дерева глубина
ходит в лесу одна,
ягоды сбивает с веток
твоих, моих —
воздух горчит от них,
мягких и голубых —
в губы берешь одну —
самую глубину,
чтобы ходить по дну…



* * *

Где море тронет небеса,
дельфины тень ведут, как брата:
зияющие словеса,
произнесенные когда-то.

Ты выговоришь белый свет
почти до снега, до метели.
И смерти нет.
И снегири не прилетели.



* * *

Слышно, дельфины целуют корму —
незатонувшее зданье.
Пусто в дому. Пусто в дому.
Свет упирается лбом во тьму,
как свобода в свою тюрьму —
так неволя и мирозданье
начинают свое страданье
с буквы медленной, с буквы ох,
чтобы эхо звучало: бог,
чтобы эхо взошло — господь —
исцеленные труп и плоть.



* * *

Пустота — это выдох без вдоха:
опускаются звезды в ладонь
от мохнатого чертополоха
в шелестящий, как море, огонь.

Это влага слезу не отжала
из заплаканных глаз
и по кругу собой отражала
соляной бесконечный алмаз,
и, живая, по кругу дрожала,
словно речью впадало в письмо
драгоценное это бельмо.



* * *

Здесь время не течет и не стоит,
как пьяная вода у поворота,
где две воды, один объявши стыд,
вливают пламя в медное болото,
и голубые ласточки огня
из шелка над водою вьются в чашу,
где зрения заточка, визготня
и выдохи земли еще судьбу пытают нашу.

Не плыть и не лететь, а просто быть
в аду неповторимом
и сквозь себя лететь и плыть
еще живым, но не любимым.



* * *

То болит, чего нет.
То продолжается, что иссякло.
Это любовь. Или после нее
смерть в сердце набрякла.
Вот-вот обрушится на ручей
божий, прозрачный, ничей…

Сорока стреляет из пулемета
деревянного
палочками кленовыми.



* * *

Плачет вода, плачет вода,
скоро себя переплачет,
станет как странника борода —
листопадом своим навсегда —
льется, шумит, умирает вода,
переиначилась, переменилась —
кулаки разжимаются, да
и даруют свободу и милость,
и мальчиков выпускают на волю,
и кулаки выгибают — с вывихом.



* * *

И ангел на плече медовыми
очами раздвинет лес,
и литеры небес готовыми
свечами воспалят бессонный лес —
так начинаются стихи,
их песнопенье по ночам…



* * *

Боже, откуда, куда
ветром повеяло тонким —
бритвочки тоньше, когда,
медленная, в сторонке
острая свищет вода
музыкой, паузой, ветром,
слухом, его километром,
голосом, где музыка спит
и, как рыбешка, в полоску
шкурку кладет под березку,
музыкой стылой молчит
или во сне говорит.



* * *

Куст крови движется из сада
и сыплет ягоды рядком —
о эта жаркая прохлада:
уже толпой шипит цикада,
ошпаренная кипятком.

И звук у смерти непростой:
под языком дрожит у пламени
безмолвье рыбки золотой,
последний бог летит над нами —
бог, переполненный звездой,
почти пустой —
почти пустой.



* * *

Где неподвижно ходит высота,
уста высокие с пружиной,
проносит воздух мимо рта —
звук осторожный и непостижимый,
но не глухой, с фальцетом и луной,
и падающей в небо тишиной,
и временем за пазухой, со мной.

До сердца выжгло грудь —
и можно медленно вздохнуть
и прикурить от боли
в горячем русском поле…



* * *

Взгляд отражается в облаках —
держит себя в руках,
лоб разминают руки,
в нем отражаются муки
всего, что еще живет,
слезы в подглазьях пьет,
трогает — не умрет,
скоро умрет к закату,
твердые губы брату
не поцелует — сомнет,
тонкие губы сомнет
мертвому брату к закату —
младшему брату…



* * *

Ласточки и стрижи
точат в очах ножи,
словно буханку неба
щиплют и край ножа
клювом сжимают, чтобы
не знать хворобы
мягче земли и глины —
ужаса половины.



* * *

Пространство кончилось. Земля сбежала.
И пустота показывает жало,
неукусимое зрачком и языком,
когда поешь огромным воздухом,
когда становишься куском
нетронутой вообразимой боли
и вылетаешь в поле,
впавшее чуть свет
в цветы… А поля нет…



* * *

Время вытянется ко мне,
время вытянется во мне,
время мучается в огне,
если время всегда во мне,
время шепчет и говорит,
время шепчет и все горит,
все, что скажет в слезах земля,
то окажется без меня.



* * *

Ходят внутри слова —
кружится голова,
воду роняют в воду…
Как высоко стоит вода,
зная свою свободу…
Камень ударит воду.
Камень уйдет под воду.



* * *

Жизнь, отпусти меня жить,
пока я не помер,
вжавшийся в глину,
жить, только жить,
чтобы протиснуться в глину,
жить, запоминая номер,
впечатанный в спину.



* * *

Прыгнет лягушка — расплачется,
окна откроет свои изумрудные,
чтобы увидеть все свое драгоценное
зрение. Изнутри. Холодное. Пахнущее
тиной, тоской и небом.



* * *

Завари смерть в каменной чаше —
станет чаша просторнее черепа медведя:
помнишь, как мы целовались, медведь?
Как ты плакал в зубах моих?
Господи, отпусти этого медведя и того,
который еще хочет жить.
Чокаясь клыками, искры иссекая из клыков,
медведи мои плачут и не умирают
потому, что не хотят жить,
потому что среди немедведей
нет ни одного белого
с изумрудным клыком…



* * *

Больно стоять на ветру. Больновато.
Больно ходить вдоль себя. Больно.
Больновато и больно стоять над водой,
пробегая водой от себя до себя и обратно,
пробегая водой и не возвращаясь к воде.
Больно стоять на одной ноге,
розоватые перья роняя в воду,
стоячую, лежачую и летучую воду.
Не стой на одной ноге.
Не стой на одной ноге.
Не стой на одной ноге…



* * *

Научи меня смерти, научи меня жизни,
научи меня плакать в себя,
научи меня думать смерть,
научи меня трогать себя,
научи меня думать смертью,
научи меня думать собой,
научи меня боли моей,
научи меня быть собой,
научи меня трогать мертвого себя,
но еще не убитого —
летящего выше храма,
летящего ниже нуля —
прямо в смерть.



* * *

Дерево выходит из человека легко.
Плачет сначала. Потом шумит
все разом — так сердце болит
и умирает десятилетиями,
если вообще умирает,
распространяясь в небе, как снег,
сгущаясь в тебе, как мысль,
как чувство,
которые клубятся волнами, дельфинами
и слезной солью…



* * *

Дерево отошло от себя и оставило тень
легкую, еле живую, как день
зимний, крещенский, вечный,
чтобы продолжить белый день
млечный,
чтобы вытянуть себя из себя
вдоль морозца туда,
где давным-давно умерла вода,
и течет по бокам, по щекам —
от мороза до бога — Кассиопеи.



* * *

Крупа, крупичка и крупица,
еще не птичка и не птица,
глядь, и сама себя клюет
и в сердце серое, и в грудку —
похожа, бедная, на утку —
на магаданскую, косую,
покуда я ее рисую
уже вмороженную в лед.



* * *

Имя времени — имя твое.
Ты на речке полощешь белье
между небом и сивой водою
с травяной бородою.

И поешь, утирая уста:
давит в губы твои высота,
тяжелея от близкой разлуки,
словно звуки
выше смерти моей и моста
заломили прозрачные руки.



* * *

И воду серую вспороть
слезою, горечью, страданьем:
свет возвращает миру плоть
и первый снег берет в щепоть —
и плачет зренье мирозданьем.



 
 




Яндекс.Метрика
      © Вест-Консалтинг 2008-2022 г.