Литературные известия
ПодписатьсяПодписаться 

Издатель

Редакционный совет

Общественный совет

Редакция

О газете

О нас пишут

Свежий номер

Гвозди номера

Архив номеров

Новости

Реклама

Авторы

Лауреаты

Книжная серия

Обсуждаем книгу

Распространение

Подписка

Реклама в газете «Литературные известия»

Магазин


     

Недвижимость в Берлине
Яндекс.Метрика
Контактная информация:
Тел. 8 (495) 978 62 75
Сайт: www.litiz.ru
Главный редактор:
Е. В. Степанов




Гвозди номера № 07 (159), 2018 г.



Александра ПЕТРОГРАДСКАЯ



СЛОВО



Александра Петроградская — прозаик, поэт. Живет и работает в Санкт-Петербурге. Член Союза писателей ХХI века.

Ночью мне снился дурной сон, полный детективного ужаса. В нем я заперлась в ванной комнате, спасаясь от преследования. Картонная дверь дрожала, собачка защелки изогнулась, вот-вот сорвется. Я боялась увидеть ужасное, но это было неизбежно. Лучше самой, решила я, выйти навстречу опасности, встретить ее лицом к лицу, а не трусливо отсиживаться и покорно ждать, когда на тебя набросится жестокость чужого. Я распахнула дверь. На пороге стоял близкий мне больной человек — сумасшедший, и у него отсутствовала левая половина черепа. Вернее, там была впадина, прикрытая кожей с коротко остриженными волосами.
Слово… Логос… Интонация… Ударение.
Вас когда-нибудь спасало слово? То есть случались ли в вашей жизни истории, когда вовремя найденное слово решало исход дела в вашу пользу и даже спасало вам жизнь? Или наоборот? Иногда молчание вовсе не золото. Иногда безмолвие, бессловесность ведут на плаху позорной смерти. Даже преступнику перед казнью дают последнее в его жизни слово. А что лучше: площадь, скопление народа или одинокий выстрел в затылок?
"От слов своих оправдаетесь"!
Я припоминаю несколько случаев из своей жизни. Один из них особенно показателен, и я приведу его ниже, другие же пусть ждут своего часа. Мне страшно подумать, что стало бы, не найди я тогда нужное слово.
Стояла теплая июньская ночь. Я приехала отдохнуть от города и поселилась в деревянном летнем домике для туристов, рассчитанном на восемь человек. Он состоял из двух помещений: стеклянной веранды с ручным умывальником, висящим над эмалированным тазиком, стоящим на полу, стареньким холодильником, ржавой электроплитой и просторной комнаты с двумя окнами без занавесок, с убогими кроватями в три ряда, тумбочками и настольными лампами самого простого дизайна, уцелевшими с эпохи оттепели. Рядом находилось еще несколько таких же контейнеров для жилья финского производства, заселяющихся только по выходным. Удобства — деревянные будки — располагались за чертой зоны отдыха и прятались в густой тени дико растущего леса, что было и на первый взгляд весьма проблематично для городского жителя. Для желающих повеселиться и завязать новые знакомства имелся клуб — невероятно мрачное, похожее на рассохшийся гроб, который недавно покинул его постоялец, строение. И вообще: туристическая база располагалась на острове, сплошь покрытым лесом с обитающими в нем зверями и дичью. Остров находился посреди реки, разделяя ее на два довольно узких, но глубоких рукава. Мост отсутствовал.
Слышали ли вы когда-либо выражения, устойчивые словосочетания: "брянский волк" и "Брянск — город партизанской славы"? Людям, уставшим от сутолоки больших городов, о таком заброшенном месте стоило только мечтать. Сюда они добирались на лодке со скрипучими веслами и за плату, которую взимал с них проводник-лодочник — одноглазый инвалид войны. Старый и угрюмый, как Харон. Молоко же, сметану, мед и овощи, по желанию отдыхающих, привозила пышногрудая босоногая девка — рыжая и веселая, в цветастом платье и в косынке из ситца. Мобильных телефонов в ту пору в нашей стране еще не было. На острове царила полная изоляция от благ цивилизованного мира. И потому в этот рай приезжали за отдыхом и вдохновением люди творческие, но также и те, кто хотел просто пожить инкогнито.
Но случались редкие исключения. Днем, например, меня пригласил покататься по реке фотограф, приехавший из города осмотреть местность для планируемого отдыха. Солнце припекало и было душно. Я с удовольствием села в деревянную лодчонку, взятую напрокат у Харона, и принялась наслаждаться живописной панорамой. Лес подступал прямо к реке, рос из нее, пил ее молоко. Я раскинула по сторонам обе руки, касаясь ладонями горячего тела лодки, и загорала. На мне была летняя юбка — прямая и длинная с пышными алыми розами на черном фоне, которая удачно подчеркивала стройную молодую фигуру и нежнейшего оттенка блуза без рукавов. Легкий ветерок освежал мое лицо, а вокруг пели птицы, порхали бабочки, проносились мимо пучеглазые стрекозы. Я впала в блаженство, как ребенок. Фотограф — спортивной формы и зрелых лет — видимо, тоже. Обнаженный по пояс, он мерно греб веслами и молчаливо созерцал летнее солнцестояние. И тут я заметила вдруг нечто страшное и неприятно поразившее меня. Я испуганно взглянула на спутника. Он расплылся в улыбке.
— Да. Это они самые. Но видите, какие сонные?
На раскидистых ветвях старых лип и вязов тяжелыми гирляндами висели змеи, похожие на удавов. Они грели на солнце древние, как мир, тела, закрученные в ленивые кольца.
— Может, они задумали менять кожу, и именно так это у них происходит — вместе, сообща? — воскликнула я шепотом. Фотограф, улыбаясь, кивнул. Зрелище потрясающее.
— Дикое место! Надо быть острожной, — решила я и дала себе слово не бродить ночами в густой траве берега. — Буду сидеть в доме и делать то, зачем приехала в уединение. Буду читать книги по истории искусств, вникать в былинные биографии художников, не смытых цунами времени.
Итак. Ночь стояла гоголевская, тихая. Но вместо Днепра катила свои гладкие волны речушка с забытым именем, и в ней отражались луна и звезды, постаревшие на два столетия,  а вокруг нее ворожил дремучий лес с гигантскими древними змеями, меняющими кожу на шершавых ветвях старых вязов и кленов и зверьем, выходящим из лесной чащи на водопой. Жуткие джунгли. Не убежать, случись что. Я не осмелюсь пуститься вплавь по реке с ползущими к ней ночными гадами. Вот птица глухо захлопала крыльями, начертив мимолетную тень на раскрытой книге, лежащей на одиноком столе, освещенном казенной железной лампой. В недвижном воздухе, окутавшем мой домик, повис сильный звон: цикад ли, кузнечиков, а между крышей и  низким потолком, все что-то шуршит и поскрипывает. В пустынной комнате притаился незнакомый сумрак. Освещен лишь край стола с высокой стопкой книг на нем. Я погружаюсь в чтение.
— Хорошо как! Ни души! Ни гула шин автомобилей по асфальту, нарастающего, точно морские волны и бьющего в стекла окон и в ушные раковины, без устали, с неглубокими паузами. Бесконечное море мегаполиса, где ты? Ау? Ни души. Или все же кто-то есть? Кажется, слышу приглушенные голоса. Говорят двое. Голоса не женские. Вслушиваюсь.
Вот мелькнули их лица в окне. Света настольной лампы хватило, чтобы опознать пришельцев.
— Так это парни, приехавшие утром на лодке вместо девки-молочницы, доставившие вкусное молоко в трехлитровой банке из-под томатного сока. Они еще мед торговали! — вспоминаю я, и холодный озноб проходит по позвоночнику. Раздается стук в ветхую дверь веранды. Я мудро решаю не отворять незваным гостям. Но стук усиливается, а вместе с ним раздаются громкие голоса, настойчиво требующие стакан воды.
— Да. Ночью на лодке приплыли с другого берега, чтобы у меня воды напиться. Как же! Что им нужно? — вопрошаю себя я и чувствую, как холодеет сердце от найденного ответа.
Стекла двери дребезжат, собачка замка, такая ненадежная, не для злых помыслов созданная, испуганно дергается, едва гвоздем удерживаема. Голоса на улице все возбужденнее, все горячее, все злее требуют водицы испить. Я опускаю руки. Одна, как в могиле. Помощи ждать неоткуда. Кругом непроглядный лес со змеиным гнездом.
— Смерть от каких гадов принять лучше? Тех ли, бессловесных и в пяту жалящих, или этих — двуногих созданий?
  Дверь уже захлебывается стеклянным воплем. Двое колотят в нее, молча и с нескрываемой злобой. Я слышу их хриплое звериное дыхание. И тут что-то происходит со мной. Я и теперь не понимаю, что именно. А выглядело это так.
Я распрямляю плечи и, высоко держа голову, спокойным деловым шагом подхожу к испуганной двери и открываю ее. Двое видят гневное выражение моего лица и тут же смолкают, стоя в нерешительности. И голосом школьной учительницы я говорю:
— За таких, как вы, Павка Корчагин кровь проливал. Жизнь свою отдал. А вы? Эх, вы!!! —  говорю я, как выношу приговор, пронзая их взглядом.
"Все. Теперь на линейке опозорят, родителей к завучу вызовут, выговор влепят, из школы попрут. Пятно на биографии на всю жизнь. Надо валить, пока не поздно!" — трезво решают они.
Воцарилась жуткая тишина. Даже кузнечики смолкли. Я не двигаюсь. Смотрю на них каменным сфинксом. Двое недвижимы. Медленно осознают свое преступное намерение. Наконец, пристыжено наклоняют головы, синхронно натягивают кепки, спрятав в их тени глаза и, не глядя друг на друга, бегут к реке. Я притворяю дверь и выпиваю стакан воды.
А утром меня разбудило солнце. Я радостно встала, с удивлением вспоминая ставшее далеким происшествие прошлой ночи, вышла на веранду и замерла от нахлынувшего страха. На полу, в тазике для умывания, в нагретой утренним солнцем теплой водице, нежились две темные узкие змейки! Час от часу не легче. Я с ужасом вскрикнула. Змейки же на удивление испугались и поспешили от меня подальше, в угол веранды, и там скрылись. Я с брезгливой опаской приблизилась и заметила в стене, возле пола, больших размеров дыру. Я растерялась и не знала, что с ней делать. А на другое утро сценарий со змейками повторился. Я запаниковала.
Но история эта имела хороший конец. К обеду приехал папа. Он с интересом выслушал мои причитания и, скомкав две газеты — "Брянский Комсомолец" и "Брянский Рабочий", — заткнул дыру. Вот уж: все гениальное — просто!
Оставшуюся неделю я жила без визитеров. На лодке, по обыкновению, вместе с девкой-молочницей, приплывали и эти двое. Может быть, ее младшие братья. Парни, понурив головы и, пряча под кепками глаза, явно конфузясь, произносили слова приветствия. Сестра, ничего не подозревая, счастливо и весело смеялась.
— Так меду возьмете, чай? Луговой мед, лесной. Какой хотите? Завтра привезу. Сколько надо?



 
 




      ©Вест Консалтинг 2008 г.