Литературные известия
ПодписатьсяПодписаться 

Издатель

Редакционный совет

Общественный совет

Редакция

О газете

О нас пишут

Свежий номер

Гвозди номера

Архив номеров

Новости

Реклама

Авторы

Лауреаты

Книжная серия

Обсуждаем книгу

Распространение

Подписка

Реклама в газете «Литературные известия»

Магазин


     

Недвижимость в Берлине
Яндекс.Метрика
Контактная информация:
Тел. 8 (495) 978 62 75
Сайт: www.litiz.ru
Главный редактор:
Е. В. Степанов




Гвозди номера № 11 (139), 2016 г.



Игорь Силантьев
"Непереходный"



М.: "Вест-Консалтинг", 2016

"Непереходный" — так назвал свой новый сборник верлибров поэт Игорь Силантьев.
"Я сам дико непереходный, до головной боли, до края.
Мне неведомы переходы от мечты к игре,
от жизни к смерти. Я непереходный изо дня в ночь, и особенно к рассвету. Таким невозможно жить, таким можно быть на бумаге".
Для того, чтобы правильно понять или хотя бы попытаться осмыслить мировосприятие лирического героя этой книги, сначала мы должны разобраться в том, что означает слово "непереходный" в данном контексте. Во вступительной статье Валерий Тюпа утверждает, что лирический герой здесь просто-напросто отсутствует: "…не ищите... пресловутое “лирическое Я поэта”". Исчезновение этого непременного атрибута классической лирики зафиксировано в тексте: “Я проснулся без крыльев утром…”. Но и в прочих стихотворениях моего пишущего друга традиционный Я-герой не просматривается".
С моей точки зрения, лирический герой или авторское "Я" здесь все-таки есть. По определению Б. Кормана, лирический герой — это "носитель сознания". Его характеризует "психологическая отчетливость внутреннего мира", а не автор, отраженный в стихах со всеми подробностями своей личной жизни. В поэзии Игоря Силантьева авторское "Я" внутренне одиноко, порою отстранено, загадочно. Такому герою удобнее существовать в выдуманном, гипертрофированном пространстве ирреальности, а не в действительности, изображенной непривлекательно. Такой реальной некрасивости в сборнике довольно много. Это наша с вами повседневная жизнь, быт среднестатистического человека ("горбатая хрущевка", "кривая дверь подъезда", "чашка пустого чая на пустом столе", "желтый фонарный свет").
 Иногда лирический герой вызывает даже жалость, как "маленький человек" Достоевского. Так и кажется, что сейчас он побредет по одинокой улице и заберется к себе под крышу, на чердак, напьется и ляжет под холодную дерюжку. (Еще раз прошу не путать художественного двойника с личностью поэта — новосибирского филолога, автора работ по теории литературного повествования и поэтике сюжета, доктора филологических наук, профессора.)
Такому герою не хочется никуда особо "переходить", активно действовать, чего-то добиваться. И не потому, что он считает это неподвластным себе. Скорее — просто ненужным. В этом уходе от действительности  — разочарование в повседневности, даже некоторый сознательный аутизм. Замена вещественности компенсируется в данном случае потрясающим фантастическим миром, нередко напоминающим картины Босха или Питера Брейгеля Старшего. Стихам присущи подтексты, их можно трактовать дуально, это направление фантазийного сюрреализма. Игорь Силантьев не основоположник такого направления. До него было множество предшественников в западной и русской поэзии. Влияние сюрреализма ощущается, например, в творчестве Велимира Хлебникова, Даниила Хармса, Николая Заболоцкого...
Приведем несколько примеров из сборника.
Вот снежная дорога, уходящая в небо, вокруг которой толпится народ: "Храбрецы подходили вплотную / И пытались разглядеть сердцевину. / И кто-то даже трогал руками / Снежную дышащую массу…".
Или разговор с зеркалом, который вмещает в себя символику Михаила Булгакова: "Слушай, зеркало, нельзя вопросом / Отвечать на вопрос. / А дела не ахти! / С утра закатилась под стол голова. / Шарил, шарил, искал, вслепую рукой, / Неловко задел и загнал под шкаф, / В самый темный и пыльный угол!".
Или это может быть летящая по дереву рыба: "Ночью по дереву рыба летит. / Вниз хвостом, головой вверх. / Дерево слышит, не может понять. / Брошено счастье к его ветвям".
Рыба может трактоваться здесь как созвездие, но и как евхаристический символ, так как рыба, несущая на спине корзину с хлебами и сосуд с вином, олицетворяет Христа, который дарует людям новую жизнь. В лейтмотиве сборника — неприспособленность к миру вещей и к миру в целом, со всеми навязанными нам законами, даже если эти законы касаются неизбежности перехода от жизни к смерти. Именно поэтому художественный авторский двойник замыкается в статичности пребывания одновременно во всех ипостасях, — начиная от "снеговика, забытого детьми", и заканчивая аннигиляцией самого себя: "Меня просто нет. / Как нет отзвучавшего ночью дождя". "Мир соткан из условностей", и герой в нем "выдумал себя".

"…Я давно здесь лежу и забыл, кто я.
То ли камень, припавший на стертый бок.
То ли корень, ушедший в темный ил.
То ли просто глубокий и острый след.
Что оставил на дне пробегавший бог..."

Это мечта о выходе в защищенность. Возможно, в ту божественную защищенность, где происходит всеобщее объединение, где личность, как таковая, растворяется в общем потоке сознания. И это стремление далеко от нигилизма, в котором можно, казалось бы, заподозрить поэта. Таким образом, книга объединила в себе не только поэзию, но и психологию, и философию. Что же важно на самом деле? Для чего написаны все эти неоднозначные стихи? В который раз вернемся к ключевому слову: непереходный. Решение перехода преподносится в стихах через постоянное желание вырваться из тисков бытия, взлететь.
"Я был осел, привязанный к ограде", — с этих слов начинается сборник и характерное для него стихотворение. Ощущение пригвожденности, закольцованности, именно "непереходности" выливается в возглас "Боже, дай мне крылья!". Эта сизифова безысходность часто разбавляется мечтами о полете ("Я ищу / Как потерянные очки, мои крылья", "Ты поднимаешься, отряхиваешь снег, / И расправляешь руки. / Или крылья? / И отрываешься, не веря, от земли. / И это не полет, скорей, парение…", "Еще бы один миг — и вырваться наружу. / Метнуться над поездом острой птицей. / Столкнуться с раскосой звездой в разлете. / Еще бы одну жизнь…".
Прорыв в переход — это константа в стремлении лирического героя, крик в ноосферу. Она глуха. Не спешит открываться. Но молчит ли она на самом деле? По-моему, для Игоря Силантьева дверь в ноосферу давно открыта, ведь каждый настоящий поэт черпает свои стихи именно из непознанной небесной сути.

Наталия ЛИХТЕНФЕЛЬД



 
 




      ©Вест Консалтинг 2008 г.